Знакомые места юрий трифонов

Трифонов Юрий - Студенты. Слушать аудиокнигу онлайн

знакомые места юрий трифонов

Когда студенту Литературного института Трифонову было 23 года, были напечатаны два его рассказа - Знакомые места» и «В степи». Зато дипломная. Известный советский писатель Юрий Валентинович Трифонов родился в году в Москве, СССР. Ими стали «Знакомые места» и «В степи». Юрий Трифонов: долгое прощание или новая встреча? . И Трифонов, уверен, будет занимать присущее ему место — одного из самых с хорошими знакомыми: преуспевающими писателями Арбузовым, Штоком, Авдеенко.

знакомые места юрий трифонов

Практически каждое произведение Трифонова подвергалось пристальной цензуре и с трудом разрешалось к публикации[ источник не указан дней ]. С другой стороны, Трифонов, считаясь крайне левым флангом советской литературы, внешне оставался вполне преуспевающим официально признанным литератором.

В своем творчестве он никоим образом не покушался на устои советской власти. Так что относить Трифонова к диссидентам было бы ошибкой[ источник не указан дней ]. Эта книга, одна из наиболее автобиографичных у прозаика, получила прохладные оценки критики тех лет: Юрий Трифонов умер 28 марта года от тромбоэмболии лёгочной артерии. Похоронен в Москве на Кунцевском кладбище. Он опекал литературную молодёжь, в частности, его влияние на себя подчёркивал Александр Проханов [9]. Собрание сочинений в четырёх томах.

Избранные произведения в двух томах. Герцен говорил о состоянии внешнего рабства и внутреннего освобождения. Но внешнее рабство тоже осточертело. Спустившись по Кузнецкому мосту вниз, я заказал разговор с Америкой и попросил прислать вызов. У нас обоих были приглашения в американские университеты и к издателям. Трифонов уехал в Америку, а я стал отказником. Вспоминаю теперь, что мы сошлись в период, когда он превращался из известного писателя в хорошего. Трифонова начинала читать интеллигенция.

В то время я закруглял журналистскую карьеру. Служить в газете становилось невыносимо: Безнадежно, но упрямо я писал в стол. В январе го я сидел в Доме творчества писателей в Дубултах. Без юбилеев тогда нельзя было получить ни орден, ни денежных премий, а главное, юбилей страховал от разносов. А пока в редакции вспоминали всех, кто кем-то стал и так или иначе причастен к газете, в первую очередь, конечно, писателей.

Нелояльных из списка сразу повычеркивали, положительным разослали приглашения. Первым в перечне шел Михаил Шолохов, который печатался в нашей газете под именем Шолох. Разыскали сотрудника, который учил комсомольца Шолохова грамоте. Им оказался поэт Александр Жаров. К Шолохову командировали жену редактора выхлопотать поздравление к юбилею газеты. Классик оказался в запое, но в газете телеграмму с его именем опубликовали.

Сочинил сей художественный текст Борис Иоффе, талантливый недосостоявшийся человек, который умел в газете. Они немножко поговорили, после чего Иоффе облек живой диалог в казенную форму, настрочив два абзаца и указав сверху: Согласно тексту, писатель говорит: Вспоминает, как получил в редакции первое задание сделать статью. Текст приветствия в газету, однако, не попал. Ранги приветствовавших там оказались выше. Но в день юбилея отпечатали специальный выпуск, нечто вроде боевого листка, в полформата - для внутреннего употребления, обильно иллюстрированный.

Листок раздавали гостям, собравшимся в конференц-зале, а затем переместившимся на банкет в фойе. Кого только не было в толпе! Газетёры, литераторы, аппаратчики, актеры, хоккеисты Более шумной попойки я в жизни не видал. Пили на подоконниках, трепались в кабинетах, на лестницах, в уборных. Сизый дым застилал люстры. Газету совали друг другу подписать на память. Вот она лежит передо мной, вся в шутливых ремарках и подписях коллег. Из нее я и цитирую Трифонова. Иоффе привел его, обалдевшего от гула, в свой закуток.

Тут же нашли общих близких знакомых, Литинских, у него и у меня оказался интерес к сидельцам. Мы тогда были не сдержаны на язык и ругали все и вся почти в открытую. А Юрий Валентинович озирался, пялил на словесных недержантов глаза, увеличенные толстыми линзами очков, и изредка отрывисто и несколько искусственно смеялся. Вел он себя значительно. Меня смущало его нелюбопытство, свойственное людям стеснительным.

Мне всегда казалось, а теперь я просто уверен, что литературный человек должен быть губкой. Без притока сведений, какие бы они ни были, ум ссыхается.

В собственном опыте зацикливаешься. Трифонов отвечал на вопросы, но сам мало их задавал, что делало диалоги с ним несколько однобокими. Оживлялся он, если разговор шел про его вещи. В газете он бывал, когда ему нужно было помочь кому-то с публикацией. Сотрудники относились к нему с пиететом. Если он упоминался в критических статьях, то только с добрыми эпитетами. Не знаю никого, с кем бы у него были фамильярные отношения. Розыгрыш, актерство, подшучивание были ему чужды и при нем прекращались.

С ним всегда возникала дистанция. Он был эгоистичен в дружбе, а это не для всех приемлемо. Сразу хочу оговориться, что пишу это и все остальное про него без тени осуждения. Наоборот, с уважением к его автономности в стиле жизни, характере, позиции - во. По иронии судьбы, в те самые дни, когда Трифонов выступал в Америке, меня тайно исключили из Союза писателей. После приезда из Америки он вежливо спросил о ситуации. Ситуация была примитивно проста: Я мыл во дворе машину, чтобы продать: Я ведь много ездил.

Его порядочность и умение молчать были вне сомнений. Он говорил хорошие слова, но не сделал никаких замечаний на полях, как мы обычно друг другу делали, хотя я просил почитать жестко. Следы оставлять было опасно. Мы долго обсуждали сюжетные ходы.

Оказалось, прочитал с удивительным вниманием. Этого не напечатают.

Журнальный зал: Знамя, №8 - - Юрий Трифонов: долгое прощание или новая встреча?

Он засмеялся дребезжащим смехом. За пределами возможностей даже умных редакторов, - сказал. У нас сохранилась какая-то игра в вежливость, будто ничего не произошло. Причина была гораздо серьезнее, чем это кажется. Пути, многократно скрещиваясь, не то чтоб разошлись, но развернулись. Они стали развиваться в противоположных направлениях, независимо от личных симпатий и сохранившихся общих приятелей. Пожав руку Юрию Валентиновичу, я, чтобы отдышаться, еще некоторое время бежал трусцой рядом с.

знакомые места юрий трифонов

Как ни встретимся - вы за рубеж. Минут десять мы говорили. Он не спрашивал, и мне показалось, он остерегался. Это было время, когда у меня дома собиралась Литературная мастерская.

Обсуждали неопубликованное, Самиздат, организовывали даже концерты. Он оглянулся, потом протянул на прощанье руку. Меня всегда занимали люди, которые ходят в кино в одиночестве. Неужто не хочется до и после поболтать? Он выглядел плохо, постарел, осунулся, сник, шел медленно. В конце марта го от общего приятеля Григория Марковича Литинского, старого сидельца и театроведа, я услышал, что Трифонов лег на обследование в больницу, хотя следовало лечь значительно раньше.

Оперировали его сразу, удалив почку. Сделал это хирург, который на досуге что-то сочинял, и ему очень хотелось числиться в писателях. Те, кого он оперировал, помогали хирургу публиковаться. Не ясно, что у него было хобби: Говорят, Чехов был весьма посредственным врачом, хирург этот был посредственностью в обеих областях.

Утром Литинский позвонил и, помолчав, сказал: И вот официальные похороны в Союзе писателей. На подходах к ЦДЛ напряженка. Кроме милиционеров из спецдивизиона, там и здесь прогуливаются индифферентные молодые люди в дублёночках и спортивных куртках. Отчего власти боятся покойников? Кого и от кого стерегут на похоронах? В Дубовом зале, бывшей масонской ложе, в красном гробу, окруженном кучей литературных деляг, лежал чужой и совершенно незнакомый человек.

Возможно, незнакомый потому, что я никогда не видел его без тяжелых очков, а в очках не хоронят, - действительно, как-то незачем хоронить в очках. Портрет моложавого Юрия Валентиновича с грустью смотрел со стены на происходящее.

знакомые места юрий трифонов

Деловито суетились распорядители, двигалась очередь прощаться. Потом зазвучали речи тщательно отобранных для мероприятия лиц. Стоял я позади в состоянии какой-то обреченности и от пустоты на душе рассеянно скользил взглядом по толпе.

Мог ли я тогда подумать, что, попав, наконец, в Америку, встречусь там с Трифоновым через десять лет, и он, обычно молчаливый, будет мне рассказывать о себе? Но об этой встрече позже. Что угодно для таких, как он - послушная инженерия, лагерь, учительство, тунеядство, писание за других как в случае с Иоффе- но не верхний эшелон той культуры, который он сам называл мафией.

Детство его прошло в самом элитарном доме Москвы. Сын врага народа, сумев скрыть имя отца, поступает в элитарный Литинститут. Первая же ученическая работа получает Сталинскую премию. В период, когда травят космополитов, Трифонова чествуют. Во дворе Литинститута только что умер затравленный Андрей Платонов, а Трифонову вешают на грудь позолоченный жетон с профилем великого отца всех народов. Зощенко и Ахматова, неиздаваемые, сидят дома в ожидании ареста, а Трифонов сидит в президиумах в ожидании выхода на трибуну и аплодисментов.

На фоне его триумфа идут аресты космополитов. Сталинские авторы в опале - Трифонов на коне. Двоюродный брат писателя Михаил Демин просит политического убежища на Западе. И позже - Пастернака, Гроссмана доводят до смерти. Культура ищет спасения на Западе. А у Трифонова в это затхлое время все печатается. Нельзя не согласиться с принятой точкой зрения, что немногие авторы отразили ту эпоху, и Юрий Трифонов в его лучших и хорошо известных работах оказался среди этих немногих.

Но отчего другие, не менее талантливые, не смогли высказаться или высказались и заплатили надломом судьбы, а то и жизнью? А если ему и перепадало, то отделывался легким испугом, без последствий. А в самом деле - почему? Конечно, по этому же самому. Только методом, который Трифонов здесь же язвительно откомментировал, насмехаясь над другими авторами, к которым он себя не относил: К сожалению, получив рукопись, которую Трифонов не доверил даже машинистке, редакция и теперь сделала очевидные купюры, сопроводив их отточиями.

Прошло семнадцать - и это опубликовано. Отметим подробности, самим автором доведенные до нас, - честь и хвала его искренности. Чтобы закончить литинститут, ему надо было написать дипломную работу. Полтора года он писал ее, иногда по пятнадцать страниц в сутки, всего получилось пятьсот.

Жанра не знал, считал то повестью, то романом, названия не было, но хотелось опубликовать. Трифонов пролетарий с завода, заочник положил ему на стол две толстых папки. Читать Федину было некогда или неохота. Федин снял трубку, позвонил Твардовскому и, рекомендуя молодого автора, не читая, сказал: До этого студент носил свои рассказы в редакции, и никто не хотел хотя бы пролистать.

И вот, в мгновенье перескочив несколько ступенек, Трифонов по высокому звонку рассмотрен лично Твардовским. Работала не рукопись, а рекомендация. Что касается рукописи, то тут только и начинался, я бы сказал, процесс создания данной единицы советской литературной продукции. Нанятая журналом фактическая соавторша Трифонова построчно и пословно прочищала текст, в отдельных случаях советуясь с Маршаком и получая инструкции из редакции.

После Габбе за дело взялись журнальные редакторы и трудились над повестью еще полгода, за которые сам Трифонов перезнакомился на этой кухне со всей тогдашней литературной элитой - лауреатами Сталинских премий.

Твардовский и другие допускают его выпивать с собой в соседней забегаловке. Молодой автор попадает в число. Критика безудержно расхваливала повесть, такие акции делались централизованно. Но помню, что был и искренний читательский интерес. Иное мышление доступно было тогда весьма не многим избранным. Что-то живое выплеснулось на страницах повести: Помню многочасовые обсуждения на диспутах в обоих институтах, где я учился, горячие споры.

Что говорил сам Трифонов, к сожалению, не записал, ничего не осталось в памяти. Сегодня наши споры показались бы детскими, но ведь это был й. Неясное в невероятном факте получения студентом Сталинской премии по литературе остается. Я дважды осторожно спрашивал Трифонова, как это получилось. Он отвечал, что сам не знает, и что это для него самого загадка.

По-видимому, у Трифонова сразу появилось много завистников в институте, в Союзе писателей. Слишком дорого стоила Сталинская премия: Твардовский, подвыпив, любил отпускать при Трифонове антисемитские шуточки. Трифонов помалкивал, такое было время. А все ж Трифонов придумал фамилию неосторожно. Яков Козловский, будущий поэт и переводчик, не лучшая личность на советском Парнасе, но он был сокурсником и приятелем Трифонова. На комитете по этим премиям Михаил Бубеннов сказал: Дали то есть сам Сталин дал, кто же еще?

Поцелуй этот, как ни открещивайся от него, обеспечил взлет писателя со всеми вытекающими отсюда последствиями. Перед Трифоновым открылись двери журналов и издательств. Не все двери, оговаривается. А молодой писатель в русле отведенной ему роли инженера человеческих душ едет изучать жизнь на великую стройку коммунизма - Туркменский канал. Спас его от махровой литературной стези, как ни странно, опять Сталин. Великую стройку закрыли, застряла и рукопись. Взращенный в семье, где на полке стояли книги с дарственными надписями Сталина его революционерке-бабушке, Трифонов начинает медленно, медленнее многих других, разбираться в происходящем, а пора.

Не могла не повлиять на него и женитьба на Нине Нелиной, певице Большого театра. Не мог он не узнать, что бывала она в постели у Берии.

ЛИТЕРАТУРА / АВТОРЫ

Жизнь с ней отягощалась частыми ссорами, дутьем, тяжелыми обидами и закончилась ее смертью на курорте Друскининкай, куда она от него удрала.

Но обе эти цитаты - из позднего Трифонова. Опять непонятно, что в тексте написал сам Трифонов. Рукопись ходила из одного журнала в другой, многократно обрастая чужой правкой. Сегодня чтение это скучное. А тогда автор выступал с наставлениями другим на Всесоюзном съезде писателей. Мафия изготовителей литературных суррогатов впустила его в число. Роман был выдвинут на Ленинскую премию, но почему-то не потянул.

Может, впереди Трифонова в очереди на премию оказались более мускулистые писатели? Короткое разоблачение культа миновало. Агитпроп снова воспитывает массы на подвигах героев-отцов. Отцы эти - партийные бонзы двадцатых-тридцатых, искренние или лицемерные прихвостни Ленина и Сталина, создатели славной империи. Трифонову есть что сказать, ведь его собственный отец такой герой.

Еще предстоит историкам детально изучить, чем занимался в действительности Валентин Трифонов.

знакомые места юрий трифонов

Был он не просто одним из создателей Красной армии. В м организовывал грабежи. Под его началом большевики напали на склады Офицерского союза на Мойке, добыли винтовок для партии и другое оружие.

Еще бы им не печатать! Но они не ударили палец о палец, когда Z. И во-вторых, кто же подписал прошение — А. Нет, одно письмо вместе с Ж. Дальнейшие горькие его слова открывают, как глубоко провидел он ситуацию, гораздо точнее, чем многие из либералов — даже с прооперированным в разгар перестройки и гласности зрением: Резюмируя, Трифонов вспоминает замечание в дневниках Пушкина: Не надо делать вид, что ты задыхаешься от вони.

Если задыхаешься — умирай. Щеглова, после высылки Солженицына Трифонов говорил: Многих и многих она обидела и обозлила: Пусть даже это правда, но правда, объективно вредная для общественной жизни.

спектакль "Обмен"

Кочетовско-шевцовские наскоки только и нуждаются, что в такой поддержке. Но эту очищающую миссию прозы Трифонова современная, тоже ангажированная, отечественная либеральная критика игнорировала. Уникальность стратегии творческого поведения, нацеленного на исследование при положении исследователя внутри опасного эксперимента, не была очевидна многим современникам. Но именно эта уникальность придала прозе Трифонова эффект долгожительства. Александр Кабаков Стекло и серебро Вероятно, мои рассуждения наивны.

Однако я решился на них прежде всего потому, что попытка понять, из чего же ты делаешь свое сочинение, какова в нем доля тебя самого в примитивном, житейском смысле, и какова— твоего профессионального умения — это естественная часть рефлексии каждого автора.

Использование фактов собственной биографии в качестве сюжетного материала, внедрение своих представлений о собственном характере в характеры персонажей или, чаще всего, главного героя становились все более распространенными литературными технологиями по мере того, как усиливался интерес пишущих и читающих к отдельной, не выдающейся в социальном смысле, а, скорее, представительной, типичной личности. Титаны и герои, злодеи и благодетели народов перешли в развлекательную и детско-юношескую литературу вместе с очаровательными авантюристами, одержимыми мстителями и преданными слугами.

Послали офицера на Кавказ, там он встретил разных людей — и в армии, и среди местных, пули, естественно для военного положения, время от времени прилетали Ну, а в тыловом центре, конечно, своя жизнь: И ничего хорошего из этого, понятно, выйти не может Делается куколка, грубо похожая на сочинителя, ее колют иголками, стреляют на дуэли, забирают по окончании великого романа на небо Получается так, что, начав закладывать свою реально прожитую жизнь дьяволу сочинительства, окружая ее плоть тенями и легкой дымкой минимально необходимого вымысла — все же не дневник пишется, да и немного своих представлений о должном хочется внедрить в хаос случившегося — автор не останавливается и прокручивает в рамках сложившейся логики все до конца.

Не провидение и не предсказание, а продление функции В заканчивающемся веке автобиографический шлакоблок стал основным строительным материалом огромного большинства значительных созданий русской литературы. Бунин или Набоков, Булгаков или Бабель, Солженицын или Аксенов — в разных разрядах и категориях, всегда или только в главных работах— растили свои цветы, колючие кустарники и мощные деревья из сора собственной судьбы.

Но это целесообразная и продуктивная замкнутость, которую иначе называют безотходным производством — все, возникающее в таком процессе, является конечным продуктом. В связи с этим Антипов названием своего романа ставит Никифорову диагноз: Такая блестящая самодиагностика Трифонова могла бы исключить необходимость дальнейшего анализа, если бы не одна особенность, присущая всяким действиям, совершаемым человеком над самим собой: Поэтому часто самоанализ бывает несправедливо беспощадным — и следовательно, не совсем верным.

Метафора зеркал настолько убедительна, что однажды я не удержался от искушения кражи и использовал. Я немедленно убедился, что Трифонов применил зеркала к своим героям-клонам некорректно.

Зеркала действительно выводят из литературной вселенной вселенную действительности, но только в том случае, если два зеркала — автор и герой — изначально поставлены напротив друг друга! Тогда в них не отражается ничего, кроме пустоты — и эта пустота есть парная пустота творца и его твари. Но синдром Трифонова не в боязни жизни и, соответственно, не в замене ее пустотой замкнутых отражений. Он — в полноте жизни, совершенно достаточной, чтобы в зеркалах возникла ее бесконечная перспектива.

Иногда говорят о бесконечном трифоновском переписывании. Но — за одним, пожалуй, исключением — я не понимаю, как можно называть переписыванием пере-живания заново, которые есть не что иное, как отражения во все новых и новых зеркалах. Что же касается самого предмета отражения, то где ж взять другой, если оставаться внутри той жизни, которую живешь, а не придумывать более привлекательную— это оставим для беспримесных романтиков; или не укладывать в свой текст чужие рассказы и фольклор — это для не умеющих или просто не желающих отделить собственный ствол, ветви, листья от почвы произрастания и окружающего пейзажа.

Что-то невозможно убрать из картины, как ни искажай отражение. Но уже с наукой получается какая-то неясность, туман, будто пар попал под амальгаму. Литература и история не убираются, они прикипели, как стекло ни протирай, а интеллигентность— просто само стекло. Не совсем ясно, потерта поверхность Да, вот это точно: А вот как погиб — тут варианты: Цензура была существенным техническим фактором в производстве зеркал.

И еще брат отца или братья, родная сестра или двоюродные, просто близкая семья — все из той среды, которая уже в послевоенное время была своего рода вымирающей аристократией, хотя всего тридцать лет, как сама предшествовавшую аристократию выморила.

Москва, в границах рамы зеркала: Ну, еще пространства вокруг Страстной площади, Трубной, Солянки, ну, выброс до Калужской. Что делать, больше ничего не умещается — разве что старобольшевистские поселки в каком-то Павлинове и Троице-Лыкове — но это уже тени на срезе, за краем, утерянный рай Неужто просто бесконечная беллетризованная автобиография, некоторая путаница имен, дат и мотиваций в которую внесены исключительно ради корректности по отношению к живым фигурам на втором плане, из милосердия к ним или по соображениям чисто практическим?

И ведь это по первому слою, а скольким событиям, лицам, местам, ситуациям трифоновских повестей и романов определит реальные соответствия более сведущий историк и знающий биограф!

Все дело опять же в зеркалах. Я представляю себе, как может осточертеть затянувшаяся метафора, даже, предположим, весьма выразительная. Но у меня есть естественнонаучное, по образованию, уважение к эффективному методическому инструменту, и я от него не откажусь.

В той алхимической мути, которая окутывает все, когда еще поднимаются над корытом вредные серебряные пары, когда придается оттенок, полируется поверхность, даже еще когда срезаются фаски по краям стекла и выбирается соотношение между высотой и шириной, или алмазом рисуется овал и откалываются мелкие зазубрины, выступающие за край.

Смотритесь утром в бритвенное, купленное за два пятьдесят в давно сгинувшей галантерее — какой ужас! Гляньте лучше, если когда-нибудь окажетесь вблизи, в настоящее венецианское — какое-нибудь трюмо в антикварном Не так все плохо, ей-Богу! Это — художественное качество произведения, вот что это. Это — тени вымысла, стелющиеся поверх плоти авторской жизни, делающие из личного листка по учету кадров лирическую прозу.

Плоть притягивает, некое сумрачное притяжение плоти — то есть реальной жизни — знакомо любому читателю Трифонова. Он утоляет собственной судьбой извечную человеческую жажду настоящей крови. И только легкие тени фантазии делают такое чтение выносимым.

Сын революционера и врага народа, убежденный, а не просто коренной москвич, литстудент, самый молодой лауреат Сталинской премии, спортивный болельщик, литературный поденщик, властитель дум советской интеллигенции семидесятых, профессор там же, где учился, — биография, предмет отражения.

А истинная профессия — зеркальных дел мастер. Я опять перечитывал его прошлой ночью. Там есть одно место, которое всегда меня завораживает. Про то, как профессор Ганчук ест пирожное в кондитерской на улице Горького.

Мясистое, в розовых складках лицо выражало наслаждение, оно двигалось, дергалось, как хорошо натянутая маска, вибрировало всей кожей от челюсти до бровей. Была такая поглощенность сладостью крема и тонких, хрустящих перепоночек, что Ганчук не заметил Глебова, который замер перед стеклом кондитерской и секунду остолбенело глядел на Ганчука в упор Это страстное столкновение с пищей так сильно действует на читателя еще и потому, что мир еды в повести подан автором очень сдержанно, в серых тонах.

В комнате свиданий пахло борщом, запах которого доносился снизу из рабочей столовой. Хотя нет, вот еще одно аппетитное место: Когда это случилось впервые, Глебов про себя поразился. Как может быть торт несвеж? Ему показалось это совершенной нелепостью. У него дома торт появлялся редко, ко дню чьего-нибудь рождения, съедали его быстро, и никому в голову не приходило выяснять, свеж он или не свеж.

Впрочем, дух описания прежний — онтология голода. И все же, что меня так завораживает в эпизоде с наполеоном? Сегодня он живет в знаменитом Доме на набережной, в огромной квартире с видом на Кремль, одышливо носит шубу с бобровым воротником, и вот наш эпикур, гадко содрогаясь от наслаждения, полуслепо пожирает кусочек своей сладкой победы. А ведь как зримо и аскетично все начиналось! Легендарный дом придумался далеко-далеко от России, на берегу теплого моря, в солнечной Италии, на вилле княгини-социалистки Ольги, где по иронии судьбы до революции встретились еще два человека — политкаторжанин Рыков он приехал поправить легкие и молодой архитектор Иофан.

И вдруг все трое размечтались о Доме! И виделся он издалека громадой справедливости и равенства: И надо же, революция удалась!

У облачных грез появился величайший шанс стать реальностью. Дом счастья строился в м году как Дом Правительства. Первый подъезд для самых равных возводился с особым размахом. Тут же подключили чекистов и строили с учетом прослушек, потайных лазов. Квартиры для встречи с сексотами. Особый режим пропусков— и вышло Так вот оно что!

Оказывается, в легендарной сцене в кондитерской Трифонов, по сути, описал драматическое столкновение наполеона с идеалом. Оказывается, у идеалов не должно быть вкуса. Ни вкуса, ни запаха Но ведь вкус дан нам от начала мира? Вот в чем трагедия. Выходит, противоречие между наполеоном и идеализмом неразрешимо до конца света? Где сегодня идеалы Великой французской революции? Увы, они покоятся на дне времени, там же, где покоится их мавзолей — дом Правительства Счастьем.

Титаник французского идеализма погиб от торпеды, которой, по иронии судьбы, стало пирожное, названное по имени французского же императора. И идеал стал нашей пищей. Когда-то ими иллюминировали фасад в дни коммунистических праздников. Тысячи лампочек в пыльных коробках ждут своего страшного суда. А еще штабеля древков от флагов. А еще сотни бюстов вождей В нее шел специальный грузовой лифт из особой квартиры. Не открытые миру и солнцу термы свободного Рима для граждан отечества, а своя личная, собственная тайная закопченная банька.

Та самая, из Достоевского с пауками по углам вечности. Вот оно, место мистической пробоины гражданского духа. Советский Бонапарт слопал наполеон, то есть.

Этот дом уникален, грандиозен, монументален, но некрасив. Почему же красота здесь погибла и стала пошлостью? И что же такое, наконец, эта самая пошлость? АлевтинаКузичева Писатель грядущего столетия В дневнике Ю. Трифонова есть запись года: В те дни он искал их для нового романа. В размышлении о самом писателе так же важно и так же трудно найти первое слово и интонацию. Трифонове, потому что его проза обладает странным на первый взгляд свойством.

Она усиливает присутствие личности критика, исследователя в текстах, посвященных этой прозе. Они в более значительной степени, чем размышления и рассуждения о других писателях, интонированы личностным восприятием трифоновских рассказов, повестей и романов.

Воспоминания, появившиеся после года, обладают такой же приметой: Невольно, но неизбежно и гораздо очевиднее, чем в воспоминаниях о других своих современниках. В связи с этим становится понятным, что научная или популярная летопись жизни и творчества Трифонова возможны, а беллетризованную биографию написать будет очень трудно.

Дело в том, что проза Трифонова по-особому автобиографична. Он записал однажды в дневнике: Автобиографизм прозы Трифонова не просто в явной нерасторжимости жизни и творчества, что свойственно многим писателям. Психология творчества Трифонова есть не только и не столько литературоведческая проблема. Трифонов прямо или косвенно признавался, что в творчестве открывал правду о самом себе, что хотел зачерпнуть глубинное знание, докопаться до исходных психологических мотивировок. Вроде тех, что задавал библейский Иов, упоминаемый им в дневниках и произведениях: Никто не ответил горемыке, потому что никто не знал в точности.

Но приблизительно можно ответить так: